• image
  • image

РУССКАЯ ЭФИОПИЯ
Ближневосточное направление было и остаётся одним из главных во внешней политике нашей страны. Известный Восточный вопрос, который пыталась окончательно разрешить ещё Екатерина Великая, никогда не сводился, вопреки расхожему мнению, лишь к борьбе за контроль над Балканами, проливами и Константинополем. За ними лежала Палестина – Святая земля, а ещё дальше единственная исконно христианская страна в Африке – Эфиопия.
Несмотря на религиозную общность, безусловно, один из важных факторов успешной адаптации эмигрантов в новой стране пребывания, Эфиопия никогда не была сколько-нибудь заметным центром притяжения для переселенцев из России.
Едва ли не единственными выходцами из нашей страны, поселившимися в Эфиопии до революции, стали… одна из внучек имама Шамиля со своим мужем. Родственники были категорически против её брака с простолюдином, торговцем родом из Харькова. И ей не оставалось ничего другого, как бежать из страны. И в 1900 году она со своим супругом обосновалась в Эфиопии. Там же родилась и Назима Ханафи Мухаммед, правнучка легендарного имама, вышедшая замуж за внучатого племянника Ивана Тургенева — Юрия Лапина. После смерти супруга она приняла христианство, а при крещении – имя Мария. Всю свою жизнь Назима Ханафи Мухаммед прожила в Эфиопии, в собственной вилле на окраины Аддис-Абебы. Она известна как горячая противница чеченских сепаратистов, в своих интервью высказывала убеждение, что Чечня не сможет нормально существовать вне России, притом сами уцелевшие сепаратисты до сих пор весьма почитают Шамиля.
В нашей стране Назима Ханафи Мухаммед впервые побывала в 1994 году. По её собственным словам, она не приняла российское гражданство лишь из-за специфики эфиопского законодательства, согласно которому иностранцы не могут владеть недвижимостью. Поэтому, лишившись эфиопского паспорта, она одновременно рискует лишиться и виллы, остававшейся в собственности семьи и при императоре, и при «социалистическом» режиме Менгисту Хайле Мариама.
Что касается первой послереволюционной волны эмиграции, то её представители успешно «осваивали» экзотические по тем временам Тунис, Египет и Марокко, но практически не ехали в Эфиопию, несмотря на то, что страна эта была христианской.
Первым русским, обосновавшимся в Эфиопии после 1917 года, считается полковник Императорской, а затем Белой армии Георгий Николаевич Турчанинов. Подчинённые ему части обороняли Севастополь в ноябре 1920 года, во время эвакуации оттуда врангелевских войск и гражданских беженцев. После того как все погрузились на корабли, Турчанинов и его бойцы отплыли на нескольких баркасах и шаландах и уже в открытом море были подобраны кораблями союзников.
Из Галлиполи Турчанинов направился прямиком в Эфиопию, хотя имел все шансы устроиться в Европе. В новой для себя стране он, хорошо разбиравшийся в сельском хозяйстве, создавал крупные фермы, помогал в обустройстве императорского сада. Одновременно, по поручению властей, создал в Аддис-Абебе противопожарную службу, которая в ходе итало-абиссинской войны 1935-1936 годов и последующей оккупации страны помогла предотвратить множество крупных пожаров в городе и, по сути дела, спасла его от уничтожения огнём. Император ценил заслуги и неоднократно награждал Турчанинова.
Всего же за 10 лет, с 1925 по 1935 год, в Эфиопии поселились 17 бывших офицеров белых армий. К концу 30-х годов ХХ века, несмотря на итальянскую оккупацию, численность русской колонии, тех, кто проживал в стране постоянно, увеличилась до 80 человек, но к началу 70-х годов она сократилась примерно до 20 человек.
Интересно отметить, что все перемены во внутриполитической жизни Эфиопии, в том числе свержение императорского режима и приход к власти просоветского правительства Менгисту Хайле Мариама, практически никак не отразились на проживавших в стране выходцах из России. Практически все они смогли сохранить свою собственность и после переворота, как например, семейство потомков Шамиля. Объяснить это, на первый взгляд, странное обстоятельство несложно. Русская колония из-за своей крайней малочисленности никак, даже теоретически, не могла повлиять на расклад сил внутри страны, поэтому её просто оставили в покое.
Что касается причин «непопулярности» страны среди наших эмигрантов и, как следствие, подобной крайней малочисленности русской колонии в ней, то и они лежат на поверхности. Расположенная «на отшибе» бедная страна с неразвитой экономикой практически не давала переселенцам шансов на нормальное обустройство. Безусловно, сказывалась и относительная труднодоступность Эфиопии (по сравнению, к примеру, с Египтом), и её относительная «закрытость» для европейцев вообще и для русских в особенности. Даже после открытия Суэцкого канала, избавившего путешественников от необходимости огибать Африканский континент или же пересекать Синайский полуостров «посуху», англичане, французы и в меньшей степени итальянцы, во второй половине XIX века стремившиеся упрочить собственное влияние в Восточной Африке, всячески препятствовали проникновению туда русских.
Так, в 1889 году итальянские корабли в Красном море попытались воспрепятствовать высадке на эфиопский берег членов русской духовной миссии во главе с архимандритом Паисием и сопровождавших её казаков под командованием Николая Ашинова — человека авантюрных способностей, который используя случайные связи при дворе, смог организовать переселение крестьян из Полтавщины, суля последним казаческое сословие и «земли вволю».
В итоге своих многочисленных тяжб и путешествий, Ашинов встретил однодумца в лице Софьи Ивановне Ханенко, праправнучке гетьмана Правобережной Украины — Ханенко Михаила Степановича. София Ханенко принадлежала к высшему обществу и обладала миллионным состоянием. А вот ее избранник — «вольный казак» Николай Иванович Ашинов, кроме кинжала в серебре да рыжей бороды «лопатой», ничего не имел. Родственники Софии Ивановны, узнав о ее романтической выходке, надеялись, что блажь пройдет и уже подсчитывали размер «откупного» незавидному жениху. Но вышло иначе. Этот неравный брак стал прелюдией множества необыкновенных событий, изумивших вскоре всю Европу.
Оба супруга были людьми «со странностями». Ашинов переодевался по 3-4 раза в день и являлся на людях то донским, то кубанским, то терским казаком, а то — лихим запорожцем в турецкой куртке.
Пани София подходила к переодеваниям по-своему. Менять в день по нескольку туалетов, как это делали дамы высшего света, ей было неинтересно. Она предпочитала мужскую одежду, которую женщинам позволялось надевать только для верховой езды в имении. Сойдясь с Ашиновым, София, пользуясь древним правом аристократок путешествовать в мужском костюме, стала повсюду сопровождать своего супруга в одеяниях пажа или слуги. Это вносило в их совместную жизнь элементы риска и авантюры.
Другой странностью четы Ашиновых была их тяга к странствиям. Во многих городах арабского Востока и юго-восточной Африки знали эту странную пару из Киева — экзотично разряженного казака средних лет и его юного «пажа», поражавшего изысканными манерами, знанием многих языков и проницательным умом. Среди своих Ашиновых считали «ненормальными». Люди не понимали, что заставляет супругов покидать роскошные особняки и годами глотать пыль далеких дорог. Киев к этому не привык. Однако в Европе таких «ненормальных» было тогда предостаточно. Они презирали жизнь среди комфорта и мечтали о диких горах и пустынных саваннах Африки.
Ашиновы побывали во многих странах, свели знакомство с туземными вождями и учеными путешественниками. Поначалу киевлян волновала судьба эфиопов, веками боровшихся за христианскую веру своих предков.
Во французской колонии Джибути супруги общались с абиссинскими монахами-паломниками и за два месяца составили первый русско-абиссинский словарь. Тогда же они заинтересовались вождем местного племени скотоводов Магомет-Лейту. Он поразил их сходством с Александром Пушкиным, имевшим, как известно, предков-эфиопов. Как и его великий «двойник», Лейту отличался добродушием, любил широкие жесты. И в ответ на щедрые подношения предложил Ашинову побрататься. Две недели они пили и ездили по саванне, осматривая владения «черного Пушкина». Заглянули и в древнюю египетскую крепость Сагалло, расположенную недалеко от города Обок на побережье Таджурского залива. Когда французы скупали у туземных вождей прибрежные земли, Лейту заупрямился, но все же позволил им поднимать над Сагалло свой флаг. Эфиопским скотоводам эти укрепления были ни к чему, и в порыве великодушия Лейту отдал их в частное владение своему побратиму Ашинову. В ответ тот обещал привезти восемь тысяч ружей для войска вождя.
Игра стоила свеч. Роль правителя колонии с портом, крепостью и 8 тысячами союзного войска льстила самолюбию Ашинова. Он представлял себя в роли Ермака, преподносящего царю первое владение на «черном континенте». Можно было вспомнить о казачьей вольнице, объявить себя основателем новой Запорожской сечи на Красном море и защитником «черных братьев-единоверцев» от европейских завоевателей.
Свою африканскую авантюру Ашиновы начали с переименования Сагалло в станицу «Москва» и поселения в ней 10 казаков из своего конвоя. Французский флаг сняли и подняли русский. Но летом 1887 года иностранная пресса заговорила о вторжении России в Африку, разразился скандал. И сами Ашиновы, не дожидаясь ареста, поспешили убраться прочь.
В атмосфере «эфиопского психоза» киевляне прожили два года.
Громкая слава опережала их на пути в Киев. Говорили, что в новой «Москве» служат уже 400 казаков, что основатель станицы был принят самим императором эфиопов Иоанном IV и везет с собою на воспитание дочь и наследника эфиопского престола, что его сопровождают черные монахи с письмом своего монарха к царю Александру Александровичу. Если верить этим побасенкам, то в истории Африки открывалась новая страница. Ашиновы чутко прислушивались к молве и пыталась сделать все, что от них ожидали. К моменту прибытия в Киев при них уже находилась «племянница негуса, т.е. императора по имени Оганесс». Правда, люди наблюдательные говорили, будто «смуглянка вовсе не племянница негуса, а девица Аришка, находившаяся в услужении у Ашинова в Константинополе и оттуда привезенная им в Киев». Но им не верили. Восторженных зрителей не смущало даже то, что принцесса говорила по-русски и носила европейский костюм. Вслед за ней в свите Ашинова появились дети «эфиопской знати», а на торжество 900-летия Крещения Руси он доставил даже «абиссинских священников». В одном из них узнали попа-растригу, но и тут все обошлось благополучно. Помаячив у всех на виду во время торжеств, шарлатаны бесследно растворились в толпе. В этой атмосфере «эфиопского психоза» киевляне прожили с 1887-го до конца 1888 года, не ведая, что с попущения властей ими манипулируют странствующие авантюристы.
Приезд Ашиновых в Киев в 1887 году совпал с празднованием 60-летия служебной деятельности киевского митрополита Платона. «Вольный казак» получил приглашение на юбилейное торжество и произнес там речь о новой Москве в Африке. Он удостоился похвал сановных гостей из столицы. Тогда же Ашинов познакомился с окружением будущего премьера Витте, который служил в то время в Киеве управляющим Юго-Западной железной дороги. «Вольный казак» стал своим человеком в доме ближайшего сотрудника Витте — редактора газеты «Киевское слово» профессора Афиногена Антоновича. Дом Антоновича на улице Владимирской, 43 превратился в своеобразный штаб вторжения в Африку. Здесь собирались известные люди, сановники, профессора, финансисты. Они приходили послушать грозного атамана. Здесь и разрабатывали план ашиновской экспедиции в Аддис-Абебу. Прибыв для переговоров в Петербург, Ашинов уже знал, что следовало говорить министрам и что можно просить у царя.
Ему удалось добиться почти невозможного. Он несколько раз встречался с императором в Зимнем дворце, и миролюбивый Александр Александрович, как ни странно, благословил наскоро состряпанный в Киеве сценарий нелепого африканского фарса с шествиями с хоругвями по чужой земле, подкупами и захватами крепостей. Он позволил синоду направить духовную миссию в Абиссинию, объявить по всей стране сбор средств в пользу ее духовенства и церквей, а «вольному казаку» Ашинову беспрепятственно набирать волонтеров и переселенцев для своей станицы.
Особое рвение проявило московское купечество. Одно только пожертвованное им Евангелие в дорогой оправе стоило не менее 10 тысяч рублей. В дар эфиопским церквам предназначались также золотые ризы, драгоценные чаши, хоругви, кресты, паникадила. В состав миссии включили 40 монахов во главе с иеромонахом константинопольского Афонского подворья Паисием.
В экспедицию записалось более тысячи волонтеров. На первый раз Ашинов взял с собой только 75 казаков, десяток переселенцев с семьями и два студента для сбора научной информации. Все продумали до мелочей. Запаслись даже связками лозы для разведения вокруг новой Москвы виноградных плантаций. Прихватили с собой овец и коров. Имущество экспедиции (в том числе большую партию оружия и тонны продовольствия, закупленного на щедрые пожертвования купечества) было доставлено в Одессу и погружено на огромный пароход «Москва», который должен был доставить экспедицию до самого Сагалло на Красном море.
Но накануне отъезда случилось непредвиденное: Италия заявила протест против вмешательства России в африканские дела и поддержки Абиссинии оружием и людьми. Официальная власть отреагировала мгновенно. Все имущество экспедиции сгрузили с парохода на причал. Отпущенная было партия оружия вернулась в арсеналы. Чета Ашиновых поспешила в Петербург, но все министерства захлопнули перед ними двери. Положение удалось кое-как поправить лишь после того, как Ашинов и его жена-миллионерша объявили экспедицию со всеми ее казаками и монахами своим частным делом и взяли на себя все расходы. Оружие им вернули, но новые армейские винтовки «на всякий случай» поменяли на давно списанные ружья.
Миссия выехала из Одессы 10 декабря 1888 года тайно, на частном пароходе вместе с партией палестинских паломников. Она состояла из 150 казаков и 50-60 православных священников, и опасаясь ареста, большую часть дороги находилась в каютах. Зато в Красном море команда Ашинова разгулялась вовсю. И когда там их настигла канонерка, высланная итальянским правительством, до нападения и ареста дело не дошло. Итальянцы были поражены самим видом своих «противников», подошли поближе и с восторгом наблюдали за фантастически ярким зрелищем, развернувшимся на палубе океанского корабля. Они увидели казачий табор с атаманом, восседающим за банкетным столом с дамой, а перед ним — хор и кавказские танцоры с кинжалами. «У нас были, — пишет очевидец, — хорошие певцы, хоть и в оперу то не стыдно… После нескольких песен музыкальные итальянцы поняли, с кем имеют дело, они сразу одарили наших певцов дружескими овациями и криками «Браво». Когда дошло до танцев, до кавказской лезгинки с кинжалами, то у итальянцев поднялся такой восторженный рев, что чуть ли не все их фуражки от бросания вверх улетели в море».
Однако вскоре выяснилось, что, кроме массовок с пением и танцами, Ашинов ни на что другое не способен. Он делал все, чтобы погубить экспедицию. Вместо того чтобы идти вглубь страны к императору эфиопов, он направился в свою «Москву» и вновь снял с ее укреплений французский флаг. Вслед за этим в заливе появились французские крейсеры, и адмирал Ольри потребовал сдачи крепости в течение часа. Благоразумный человек тут же капитулировал бы, но Ашинову захотелось поиграть с судьбой, покрасоваться в роли героя. На вопрос членов экспедиции зачем приезжали французы, Ашинов ответил: «Вишь, в гости приехали союзнички наши!» И велел всем готовиться к приему. Казакам раздали водку для угощения матросов. Под наведенными на крепость дулами французских орудий стали ставить столы, подметать помещения, цеплять ордена на мундиры. Но час прошел, и корабли открыли огонь… Погибло 7 человек. Тщетно собирал их выскочивший Ашинов. Цепи высаженной крейсером морской пехоты обхватывали лагерь, и он сдался со всей своей вольницей. Лишь одна смешанная сотня казаков и горцев со старым сотником Егором прорвалась и ушла в Абиссинию и предположительно через консула вернулась домой. Об этом факте почти не осталось воспоминаний.
Во избежание ухудшения отношений с Францией официальный Петербург отмежевался от ашиновской авантюры. Императорское правительство возложило ответственность за происшедшее в Сагалло кровопролитие исключительно на организатора миссии, «решившегося нарушить спокойствие в пределах территории, подведомственной державе, находящейся в дружественных отношениях с Россиею».
Во Франции про Ашинова была придумана шансонетка с припевом: «Atchi, atchi, Atchinov!», смысл которой сводится к следующему: «Готовы чихать бывшему кумиру!». И всё-таки бомбардировка Сагалло французам показалась слишком жестокой мерой — они никак не могли «помириться с мыслью, что с Ашиновым нельзя было справиться другими, более гуманными средствами».
В сложившихся обстоятельствах русское правительство предпочло дезавуировать Ашинова. Ашинова доставили в Одессу, и оттуда отправили в ссылку в Черниговскую губернию.
Дальнейшая его жизнь покрыта тайной. Одни говорили, что впоследствии он бывал в Париже и даже получил там 500 тысяч рублей как пострадавший от бомбардировки крепости Сагалло.
Осенью 1894 года Ашинова посетил в его имении в деревне Кременчуковке Лотаковской волости Суражского уезда, что в северной части Черниговской губернии, корреспондент столичной газеты «Неделя». Герой Обока, друг мадам Адан и творец «молодецких скасок», по его словам, оказался довольно толстым средних лет господином с русой бородой и узкими голубыми глазами, в высоких ботфортах и парусиновой куртке на крючках, походившим на отставного военного. Небольшая гостиная, где шла беседа, была меблирована на турецкий манер: с коврами, подушками, софой и плетеными кружками для сидения на полу. Два шкафа и зтажерка были заставлены китайским и японским фарфором. Угол соседней комнаты был заставлен громадными тюками и ящиками. В беседе, продолжавшейся до полной ночи, Ашинов подробно описал свои приключения в Африке й посетовал, что лишь отсутствие высоких покровителей погубило его начинание. «Плохо, что Катков умер — чрез зто и погибло все», — сказал он в заключение своих рассказов.
Имение, в котором жил Ашинов, располагало 240 десятинами земли и 12 десятинами парка. Лишенная простора, его деятельная личность активно занялась хозяйством. Собственная пасека в 100 ульев, недавно разбитый фруктовый сад, посевы клевера, добротные амбары, скотный двор и другие постройки усадьбы свидетельствовали о незаурядной знергии хозяина. Выход своей удали Ашинов нашел в организации пожарной дружины. На каждый пожар в окрестных селах он выезжал на собственном пожарном обозе с бочками и насосами. В деревне на средства хозяина была открыта школа для крестьянских детей. Впрочем, страсть к завоеваниям и захватам, сделал вывод корреспондент, не оставила Ашинова окончательно. Правда, вместо африканского побережья обьектом захвата стал кусок соседской земли, а разрешил конфликт вместо французского адмирала уездный земский начальник.
Перед отьездом Ашинов показал заезжему гостю свои главные реликвии — две великолепно отделанные сабли восточной работы. Одна была без ножен, с агатовой ручкой, украшенной золотом, с надписью по-гречески «Юстиниану Великому». Другая, турецкая, находилась в ножнах, богато усьшанных какими-то красными камнями. Как заявил хозяин пораженному визитеру, эта сабля прежде принадлежала самому султану Ахмету III и, по турецкому преданию, ее обладатель должен был завоевать Константинополь. Прощаясь, Ашинов многозначительно сказал корреспонденту: «Вот поправлюсь (от ран ноги болят), да сын подрастет, опять уеду; я, знаєте, прекрасное уже дельце наметил, держу пока в секрете».
На зтом зпизоде история Николая Ашинова прерывается.

*******
В 1885-1898 года Эфиопия была объектом изучения со стороны русских путешественников и географов, которые заложили основы будущих дипломатических отношений. Их деятельность тем более важна, что были получены и многие научные сведения об Эфиопии.
Император негус Менелик оказывал всяческую поддержку русским, многие из которых были удостоены различных государственных наград. Когда в 1895 году члены духовной миссии стали собираться назад в Россию, вместе с ними отправилась делегация эфиопских священнослужителей во главе с епископом Харрарским, чтобы поздравить Николая II с восшествием на престол.
В 1897-1898 году Россия установила дипломатические отношения с Эфиопией.
В 1911 году бывший российский посланник в Эфиопии А. К. Булатович, духовный сын Иоанна Кронштадтского, попытался создать в стране постоянно действующую русскую духовную миссию. Попытка эта успехом не увенчалась, в том числе из-за сопротивления части местных епископов, призывавших свою паству не отступать от традиционной веры.
Русско-эфиопские религиозные связи прервались, как несложно догадаться, в 1917 году и были восстановлены в 1948-м, после открытия Русской духовной миссии в Иерусалиме. В 1966 году состоялся ещё один подобный визит, в ходе которого была достигнута договорённость об обучении эфиопских студентов в Ленинградской духовной академии.
В 90-е годы прошлого века контакты между двумя церквями заметно ослабли – после свержения социалистического режима Менгисту и последовавшего затем фактического раскола Эфиопской церкви.
По сути дела, русско-эфиопские связи стали вновь налаживаться лишь в последние годы, в первую очередь благодаря современным туристам и неугомонным путешественникам.
По материалам:
Василия Андреева «Африканская окраина православной Ойкумены»
Павел Марков «Как казаки в Африку ходили»
Официальные представительства РФ
Посольство в Аддис-Абебе
P.O.Box 1500, Yeka Kifle-Ketema, Kebele 08, Fikre-Mariam Street, Addis Ababa, Ethiopia
(+2511) 61-2060, (+2511) 61-1828, (+2511) 61-3795
russemb@telecom.net.et

Фонд 'Русский Очаг' © 2015